Лезвие бритвы (Иллюстрации Г. Бойко) - Страница 215


К оглавлению

215

— Простите великодушно,что побеспокоил, но тут Мстислав прямо обращается к вашей милости!

По возвышенной фразеологии было ясно, что профессор чувствует себя на грани важных событий.

— Прочтите, утром доставлена из МИДа.

«Убедительно прошу проверить материалах отца упоминание новом минерале двт прозрачные сероватые кристаллы тчк спросите Гирина что известно воздействии мозг излучений зпт ядов зпт газов заключенных кристаллах минералов приводящее потере памяти тчк выясните срочно Сугорина описание камней похищенных прошлой весной Горном музее телеграфируйте мне Нью-Дели посольство Ивернев».

Профессор озабоченно следил за выражением лица Гирина, и, не увидев достойной, по его мнению, реакции, недовольно вздохнул.

— Ничего не знаете?- с оттенком презрения воскликнул геолог.

— Ничего,Леонид Кириллович!-сознался Гирин.-Конечно,я подумаю, посоветуюсь со знающими людьми — биофизиками, биохимиками, но боюсь…

— Эх, вы!

— А вы!

— Так ведь тут что-то новое!

— А почему вы не допускаете, что может быть нечто совершенно новое и неизвестное в нашей области? Чужая наука обязана быть мудрее? Студенческое представление, позвольте сказать.

— Да я ничего,-примирительно буркнул Андреев.- Значит,попробуете выяснить? Только если можно — поскорее.

— Конечно! Все же два-три дня понадобятся.

— Ну, так это отлично. Я сегодня еду в Ленинград читать дневники, попутно выясню у матери Мстислава, где Сугорин, и снесусь с ним. Меньше чем в три дня тоже не уложиться. Ужинать будем?

— Нет.

— Ну и хорошо. Мне к семи часам в Шереметьево.

Спустя несколько часов Андреев вел неторопливый разговор с матерью Ивернева.

— Мы с вами, кажется, однолетки, Леонид Кириллович?

— Если вы девятьсот второго года.

— Тогда вы постарше: я- девятьсот пятого.Но все равно,мы одного поколения. Следовательно, вам понятно, что я не могу ничего знать о делах тринадцатого-пятнадцатого годов. Ищите сами. Располагайтесь в комнате Мстислава. Я вам помогу лишь технической работой: разбирать почерк Максимилиана Федоровича. Плохо быть второй женой, да еще поздней. Ведь Максимилиан Федорович женился на мне в двадцать восьмом,когда мне было всего двадцать три, а ему уже сорок четыре. Его первая жена умерла в двадцать пятом.

— Почему же плохо, я не понимаю?

— Потому что не дойдешь вместе до конца и останешься одиноким стражем его памяти.

— А сын?

— Он, наверное,придет к пониманию отца, когда меня уже не будет. Я говорю о большом, глубоком, влияющем на жизнь и вовсе не хочу упрекнуть Мстислава в недостатке сыновней почтительности.

— М-м…

— После ваших вопросов я впервые почувствовала, какой большой кусок жизни мужа прошел до меня и без меня.И я ничего не знаю о нем.Не о внешнем,это все мне рассказано, а вот так- душой. Я бы,может, угадала и нашла, что вы ищете, но не могу, не чувствую, где оно скрыто, в каких словах.

— Ничего, вместе что-нибудь да сообразим,- уверенно сказал Андреев, опускаясь в кресло перед старым столом, некогда служившим Иверневу-отцу, а теперь заполнившимся результатами исследований сына.

Лишь на второй день Евгения Сергеевна обратила внимание Андреева на подчеркнутую резко и твердо фразу в записной книжке 1916 года: «Не забыть поговорить с Д. У. насчет моих серых камней- для Анерта». Через две страницы, сплошь исписанные цифрами расчетов предстоящей свадьбы, в самом низу обнаружилась малоразборчивая фраза: «Вчера был у Алексея Козьмича на квартире (улица Гоголя, 19) — он продал мои камни. Эд. Эд. будет огорчен, да и я теперь не смогу…» Дальше карандаш скользнул по краю странички, и надпись обрывалась.

— Вот эти-то серые камни, очевидно, ключ ко всему, что произошло, — сказал Андреев, закуривая папиросу, ставшую невкусной, — надо искать теперь дальше.

Но дальше, сколько оба ни листали плотные, еще свежие страницы, ничего не нашлось, и едва наметившаяся путеводная нить исчезла.

Глава пятая

СЕРЫЙ КРИСТАЛЛ

Ураган сотрясал тонкие стены тропической постройки.Слабому, точно ребенок, Иверневу мерещились могучие ветры Гималайских гор.Чередой проходили в памяти образы прекрасного Кашмира, качались и дрожали, будто в мираже, и пропадали, развеиваясь на стенах комнаты, затянутых светлой тканью. Подолгу стоял перед ним и часто возвращался один, видимо, накрепко врезавшийся в память пейзаж.

Высоко в горах, за пределами лесов, находилась долина, засыпанная камнем и обставленная гигантскими хребтами.От нее отходила вбок исполинская промоина, крутая,как воронка, врезанная глубоко в стену снегового кряжа. У самого устья ее стояла маленькая деревушка- всего пять домиков и одно заботливо выращенное деревцо. С вершины перевала, откуда смотрел Ивернев, домишки казались немногим большими, чем обломки скал, щедро насыпанные с левого борта долины. Вверху, на непомерной высоте, вихрилась буря, вздымавшая блестящее облако снеговой пыли, полупрозрачным покровом ползущее вниз. Яркое солнце и глубокое синее небо отражались от колоссальных языков снега, спускавшихся между черным хаосом иззубренных скал почти до устья боковой воронки. Дно долины направо и налево насколько хватал глаз было однообразно серым, как может быть сер однородный камень, исторгнутый из рассеченных недр горы. Эта почти пугающая необъятность каменного моря, гигантских скалистых стен и голубоватых ослепительных снегов окружала ничтожные жилища человека, такие хрупкие, что их делалось жаль, точно несчастное живое существо.

215